— Погода в Бангкоке хорошая. — Капитан авиалайнера ухмыльнулся в
микрофон и пояснил: — Пасмурная. Температура воздуха +33 градуса.
Неизбежный дурман Бангкока
Все фотографии (11)
Полет закончился. В курительной комнате было очень тихо. Я знала, что
сейчас я выйду из аэропорта — одна, и у меня к тому же нет ни
забронированной гостиницы, ни гида, ни даже путеводителя. Только sms:
«Лизка, в бкк можно жить на сой Сукумвит или Као-Сан-роуд. В Сукумвите
устроишься бат за 700, в Као-Сан за 400». На самом деле моя комната
стоила 100 батов. Это меньше ста рублей, предупреждаю сразу.
Азия забирает меня, как только я выхожу из гестхауса. Это бедный
Банглампу — район, где живут десятки тысяч юных туристов, не
расстающихся с огромными рюкзаками. Вокруг происходят тележки с
фруктами, лапшой, рыбными шариками, шашлыками из каракатиц, сладостями
инопланетных расцветок. Огромными кучами тусуются маечки, босоножки,
сумки, бумажные фонарики. Доносится вонь из мусорных баков и
канализационных люков. Гудят такси, автобусы, тук-туки. Под ногами
дымятся тарелки с чьей-то едой. На улице трудятся хилеры, гадатели таро
и маленькие тайки, желающие заплести вам дреды, обрить вас наголо,
сделать вам найс тату, массаж или переспать с вами. Прямо на мостовой
под теплым дождем лежит в измененном состоянии сознания бэкпекер и
смотрит в небо с отрешенной улыбкой. С трудом удержавшись от того,
чтобы лечь с ним рядом, прохожу мимо.
А за углом в ресторанчике без названия вся эта шокирующая Азия вдруг
исчезает, и мы остаемся только вдвоем. Я наклоняюсь над ним и вдыхаю
его запах. Он пахнет морем. И чем-то еще, острым, горячим. Его зовут
Том, фамилия Ям. Он, вообще-то, суп, но это ничего не меняет.
Я пробираюсь вдоль реки через столовую университета Таммасат и оказываюсь на пристани.
Трип по Тонбури, бывшей столицы, а с 1972 года части Бангкока, — это
нереальной красоты кино для тебя одной. Когда плывешь на лодке по
кровеносной системе города, видишь жизнь почти клеточную, мельчайшую.
Домишки на сваях выходят к воде крылечками, веранды увиты глициниями,
еще какие-то ярко-желтые цветы пялятся на тебя из подворотен. Голые
мальчишки прыгают с мостков в коричневую воду. Покупаешь капитану пива,
чтобы плыл помедленнее, и булку для огромных пухлогубых рыб, которые от
жадности лезут друг на друга и к тебе на колени. В просвете между
домишками мелькают затылок и уши трехэтажного золотого Будды.
Вечером добираюсь домой. Принимаю душ, чищу зубы водой из бутылки. В
мужском голосе за соседней дверью слышны слезы счастья: «Ты знаешь, у
меня так давно не было секса. Целых шесть месяцев. С тех пор, как от
меня ушла моя девушка». Неразборчивое женское мяуканье в ответ — и они
затихают. Я иду спать в свою комнатку, где нет ничего, кроме голубых
стен из фанеры, ярко-синих шторок, кровати, вентилятора и ксерокопии
иконы Будды Успокаивающего формата А4.
День посвящен еде. Я три раза ем в ресторанах и шесть раз — на улице.
Пробую скромный прозрачный суп с лапшой, спринг-роллы, зеленое карри,
красное карри, убеждаюсь, что зеленое — это мое, и заказываю его снова,
а под вечер, почувствовав себя абсолютно неуязвимой, прошу суп из
кокосового молока — молочный суп, невиннейший, белый.
Я помню его. Он плавал справа. Я видела его краем глаза и приняла за
стручок зеленой фасоли. Когда он оказался у меня во рту, первым делом я
почувствовала сильнейшее головокружение, а уже затем — приступ тошноты.
Было очень больно. Это чувство не имеет ничего общего с понятиями
«очень остро», «невозможно есть» и с «огнем обжигающим». Это укус
черной мамбы, и я даже знаю, за что мне это. Радуйтесь, черные кошки.
Представьте меня с полным ртом салфеток, посмейтесь — я пытаюсь
остановить приступ слюноотделения, посмотрите, какой ужас в глазах,
какие крупные слезы. Это был зеленый чили — один из тех, про которые в
моем путеводителе написано “small but deadly”. Официанты и повара надо
мной ухохатываются. Тайцы — очень приветливые люди, гостеприимные,
дружелюбные и очень смешливые.
Суки! Small but deadly!
Тук-тук, страшно тарахтя, везет меня через ночной город. Мои волосы
развеваются, как у тетки в «Женщинах на грани нервного срыва»
Альмодовара, когда она ехала в аэропорт. И чувствую я себя не менее
бредово, поскольку еду в гоу-гоу-бар — жить ночной жизнью в Патпонге.
Небо над сой Ковбой в Сукумвите плавится от неона. Внутри заведения
одиночные западные мужчины и любопытствующие парочки расселись
амфитеатром, чтобы посмотреть представление. Девушки выходят на сцену,
пританцовывают с отстраненной грацией японских школьниц и показывают
специфические фокусы. Одна удивительным способом курит, вторая
открывает бутылку с пивом, третья стреляет по воздушным шарам из
трубки, которой сражался карлик туземец с Шерлоком Холмсом. Еще одна
медленно вытягивает из себя соединенные веревочкой бритвенные лезвия.
Лицо у нее при этом такое же, как у меня, — серьезное и сосредоточенное.
Ловлю такси и еду домой, где нет гоу-гоу-баров. На углу моей улицы
девушка неизвестно кому в этот поздний час продает майки. “Where is my
body?” — спрашивает меня нарисованный Микки-Маус. Он обеспокоен, потому
что сам черный — и на черной майке его почти не видно. Я же понимаю
вопрос прямолинейно: от Мекки секс-туризма я ждала чего-то другого,
вероятно, менее удивительного. И честно отвечаю: «Я сегодня видела
столько всего. Я не знаю, где мое тело, мышонок».
На следующий день я добираюсь до храмов. Солнце расположилось прямо на
моей голове, как горячая наглая кошка, и я не могу поверить в то, что
притопала сюда по своей воле. Все вокруг сделано из золота, из алых и
оранжевых узоров и украшено зеркалами. Храмы и дворцы сверкают на
солнце так, словно вот-вот воспламенятся и перейдут в иной, куда более
реальный золотой мир. Но если полить голову водой из бутылки, заметно,
что это страшный китч, конечно.
Ночью во дворе в темном баре под навесом смотрит телевизор местная
семья. Осторожно интересуюсь, можно ли купить у них пива. Выясняется,
что купить нельзя, — по тайским законам спиртное после полуночи не
продают, — но можно вот просто сесть и выпить с ними. Хозяева
по-английски не говорят, зато их гость болтает без умолку. Тирасант
Манн служит редактором в Bangkok Post и сооружает мне ерш из местного
виски с пивом. Отказываться поздно. Редактор считает, что для блондинки
я неплохо разбираюсь в политике.
Проходит еще часа два.
— Так, — говорю, — что я курила? Марихуану?
— Нет, ты курила правильную вещь.
— Что? — нервничаю я.
— Героин.
— Нет, этого не может быть. Я не употребляю опиаты.
— Послушай, тебе что, плохо?
— Мне?! Мне хорошо.
— Тогда какая разница?
— Ю финк ту мач, — сообщает наутро мой новый друг, уличный хилер, и в
доказательство проводит рукой по моему животу, — ю нид ту опен хиа.
Я отлетаю на три шага, но понимаю, что после только что возникшей
близости сразу уйти было бы невежливо. Мы выкуриваем по сигарете. Он
советует выбросить пачку моих beedies: «Итс бэд фор ё хелф». Сам он
курит Marlboro и рассказывает мне, что женщина во время оргазма должна
производить жидкости минимум поллитра. Я понимаю, что нужно наконец
сделать хотя бы массаж ступней, потому что все это становится
невыносимым.
Выбираюсь из трущоб в совсем другой
Бангкок — город будущего,
стопроцентно асфальтированный и буржуазный, универсальную вселенную
хорошо освещенных улиц, транспортных развязок под небесами и торговых
центров, в которых можно провести вечность. В районе площади Сиам
бесстрастная и старательная девушка в оранжевой униформе обнаруживает у
меня в ступне сухожилия, ведущие к каждому пальчику, и исполняет на них
сложнейшую музыкальную партию, не особенно вслушиваясь в мой
экстатический лепет.
И снова ночь. На улице мокнут девочки и неясного предназначения белый
молодой человек с огромной охапкой воздушных шаров. Он дарит по шару
каждой из проституток и два мне. Я спрашиваю, откуда у него столько.
— Я их продаю. Только никто не покупает.
Парень в приличном костюме. Он, хоть и вымок до нитки, но совсем не
похож на гавроша, который сбежал из родительского дома и вынужден
зарабатывать на бутылку пива Singha.
— Можешь считать меня фарангом-неудачником, который не может продать ни
одного гребаного воздушного шара. Но вообще-то, у меня здесь свой
бизнес, с тайцами. Зачем — не знаю. Я давно уже не понимаю, что со мной
происходит.
Дождь льет не переставая.
Азия обязательно что-нибудь делает с белыми людьми. Кого-то здесь
выносит, кого-то парит. Но вообще, Азия очень успокаивает нас,
европейцев. А мы нуждаемся в успокоении, потому что большинство из нас
конченые, безнадежные невротики. Мы не знаем, что нам делать с нашей
единственной жизнью, и поэтому едем туда, где люди заранее смирились с
тем, что когда их не станет, ничего не изменится.
Я давно потеряла счет дням. Кажется, это был третий. Я проснулась очень
поздно. Проститутки внизу смотрели телевизор и горстями поедали на
завтрак жареных кузнечиков.
В парке Санам-Луанг, рекомендованном как прекрасное место для
отдыха и
последнее прибежище горожан, уставших от орд туристов, я с головы до
ног оказываюсь облепленной грязными голубями. Твари садятся мне на
голову, курлычут, я теряю рассудок. Вон, орнитозы! Вспоминаю
успокоительные речи моего друга: «Понимаешь, чтобы заболеть птичьим
гриппом, надо с ними тискаться. С птицами». Рассматриваю свои
поцарапанные руки. Впрочем, это даже не мотив — шлягер: страх заболеть
какой-нибудь местной болезнью. Некоторые не едят в тайских ресторанах,
обрекая себя на подделки типа безвкусного риса с морковкой. Некоторые
боятся льда в манговом шейке. А я на самом деле боюсь одного. Я боюсь
остаться.
В последний вечер мой друг-хилер, как всегда, отдыхает на складном
стульчике на тротуаре. «Садись. Ты такси заказала в аэропорт? Молодец.
И про пятьсот батов не забыла на аэропортовские сборы?»
Я истратила все до копейки. Мой самолет в семь утра. Меня не выпустят
из страны, я пропущу свой рейс, буду жить в этом же гестхаусе,
продавать воздушные шары, молиться Будде, который считает, что
достаточно один раз почувствовать, что он в чем-то прав, как ты уже
верующий. Буду питаться кузнечиками и каждый вечер выделять по
пол-литра жидкости. Друг купил у меня фотокамеру, хотя у него, как у
Карлсона, было их четыре с собой и сто тысяч на крыше. Значит, утром я
все же улечу. Прихожу к себе, чищу зубы водой из бутылки. Знакомый
мужской голос за дверью звучит бесстрастно: «Черт, я же просил — не
кусаться!» И через пять минут: «Эй! Ну ты что там, уснула?»
Елизавета Тверитнева
/ www.afisha-mir.ru 
